Михаил Булгаков 
Четыре портрета

Булгаков Михаил
Четыре портрета

Михаил Булгаков
ЧЕТЫРЕ ПОРТРЕТА
‑ Ну‑с, господа, прошу вас, ‑ любезно сказал хозяин и царственным жестом указал на стол.
Мы, не заставили себя просить вторично, уселись и развернули стоящие дыбом крахмальные салфетки.
Село нас четверо: хозяин ‑ бывший присяжный поверенный, кузен его бывший присяжный поверенный же, кузина, бывшая вдова действительного статского советника, впоследствии служащая в Совнархозе, а ныне просто Зинаида Ивановна и гость ‑ я ‑ бывший... впрочем, это все равно... ныне человек с занятиями, называемыми неопределенными.
Первоапрельское солнце ударило в окно и заиграло в рюмках.
‑ Вот и весна, слава богу; измучились с этой зимой, ‑ сказал хозяин и нежно взялся за горлышко графинчика.
‑ И не говорите! ‑ воскликнул я и, вытащив из коробки кильку, в миг ободрал с нее шкуру, затем намазал на кусок батона сливочного масла, прикрыл его килечным растерзанным телом и любезно оскалив зубы в сторону Зинаиды Ивановны, добавил: ‑ Ваше здоровье!
И затем мы глотнули.
‑ Не слабо ли... кхм... разбавил? ‑ заботливо осведомился хозяин.
‑ Самый раз, ‑ ответил я, переводя дух.
‑ Немножко, как будто, слабовато, ‑ отозвалась Зинаида Ивановна.
Мужчины хором запротестовали, и мы выпили по второй. Горничная внесла миску с супом.
После второй рюмки божественная теплота разлилась у меня внутри, и благодушие приняло меня в свои объятия. Я мгновенно полюбил хозяина, его кузена, и нашел, что Зинаида Ивановна, несмотря на свои 38 лет, еще очень и очень недурна, и борода Карла Маркса, помещавшегося прямо против меня рядом с картой железных дорог на стене, вовсе не так уж огромна, как это принято думать. История появления Карла Маркса в квартире поверенного, ненавидящего его всей душой такова. Хозяин мой ‑ один из самых сообразительных людей в Москве, если не самый сообразительный. Он едва ли не первый почувствовал, что происходящее ‑ штука серьезная и долгая и поэтому окопался в своей квартире не кое‑как, кустарным способом, а основательно. Первым долгом он признал Терентия, и Терентий изгадил ему всю квартиру, соорудив в столовой нечто вроде глиняного гроба. Тот же Терентий проковырял во всех стенах громадные дыры, сквозь которые просунул толстые трубы. После этого хозяин, полюбовавшись работой Терентия, сказал:
‑ Могут не топить парового, бандиты, ‑ и поехал на Плющиху. С Плющихи он привез Зинаиду Ивановну и поселил ее в бывшей спальне, комнате на солнечной стороне. Кузен приехал через три дня из Минска. Он кузена охотно и быстро приютил в бывшей приемной (из передней направо) и поставил ему черную печечку. Затем пятнадцать пудов муки он всунул в библиотеку (прямо по коридору), запер дверь на ключ, повесил на дверь ковер, к ковру приставил этажерку, на этажерку пустые бутылки и какие то старые газеты, и библиотека словно сгинула ‑ сам чорт не нашел бы в нее хода. Таким образом из шести комнат осталось три. В одной он поселился сам с удостоверением, что у него порок сердца, а между оставшимися двумя комнатами (гостиная и кабинет) снял двери, превратив их в странное двойное помещение.
Это не была одна комната, потому что их было две, но и жить и них. как в двух, было невозможно, тем более, что в первой (гостиной) непосредственно под статуей голой женщины и рядом с пианино поставил кровать и, признав из кухни Сашу, сказал ей:
‑ Тут будут приходить эти. Так скажешь, что спишь здесь.
Саша заговорщически усмехнулась и ответила:
‑ Хорошо барин.
Дверь кабинета он облепил мандатами, из которых явствовало, что ему юрисконсульту такого‑то учреждения полагается "добавочная площадь". На добавочной площади он устроил такие баррикады из двух полок с книгами, старого велосипеда без шин и стульев с гвоздями, и трех карнизов, что даже я, отлично знакомый с его квартирой, в первый же визит, после приведения квартиры в боевой вид, разбил себе оба колена, лицо и руки и разорвал сзади и спереди пиджак по живому месту.
На пианино он налепил удостоверение, что Зинаида Ивановна учительница музыки, на двери ее комнаты удостоверение, что она служит в Совнархозе, на двери кузена, что тот секретарь. Двери он стал отворять сам после 3‑го звонка, а Саша в это время лежала на кровати возле пианино.
Три года люди в серых шинелях и черных пальто, объеденных молью и девицы с портфелями и в дождевых брезентовых плащах рвались в квартиру, как пехота на проволочные заграждения, и ни черта не добились. Вернувшись через три года в Москву, из которой я легкомысленно уехал, я застал все на прежнем месте. Хозяин только немного похудел и жаловался, что его совершенно замучили.
Тогда же он и купил четыре портрета. Луначарского он пристроил в гостиной на самом видном месте, так что Нарком стал виден решительно со всех точек в комнате. В столовой он повесил портрет Маркса, а в комнате кузена над великолепным зеркальным желтым шкафом кнопками прикрепил Троцкого. Троцкий был изображен в пенсне, как полагается, и с достаточно благодушной улыбкой на губах. Но лишь хозяин впился четырьмя кнопками в фотографию, мне показалось, что Троцкий нахмурился. Так хмурым он и остался. Затем хозяин вынул на папки Карла Либкнехта и направился и комнату кузины. Та встретила его на пороге и, ударив себя по бедрам обтянутым полосатой юбкой, вскричала:
‑ Эт‑того не доставало! Пока я жива, Александр Палыч, никаких Маратов и Дантонов в моей комнате не будет!
‑ Зин... при чем здесь Мара... ‑ начал было хозяин, но энергичная женщина повернула его за плечи и выпихнула вон. Хозяин задумчиво повертел в руках цветную фотографию и сдал ее в архив.
Ровно через полчаса последовала очередная атака. После третьего звонка и стука кулаками в цветные волнистые стекла парадной двери, хозяин, накинув вместо пиджака, измызганный френч, впустил трех. Двое были в сером, один в черном с рыжим портфелем.
‑ У вас тут комнаты... ‑ начал первый серый и ошеломленно окинул переднюю взором. Хозяин предусмотрительно не зажег электричества, и зеркала, вешалки, дорогие кожаные стулья и оленьи рога распылились во мгле.
‑ Что вы, товарищи!! ‑ ахнул хозяин и всплеснул руками, ‑ какие тут комнаты?! Верите ли, шесть комиссий до вас было на этой неделе. Хоть и не смотрите! Не только лишней комнаты нет, но еще мне не хватает. Извольте видеть, ‑ хозяин вытащил из кармана бумажку, ‑ мне полагается 16 аршин добавочных, а у меня 131/2. Да‑с. Где я, спрашивается, возьму 21/2 аршина.
‑ Ну, мы посмотрим, ‑ мрачно сказал второй серый.
‑ П‑пожалуйста, товарищи!..
И тотчас перед нами предстал Луначарский. Трое, открыв рты, посмотрели на наркомпроса.
‑ Тут кто? ‑ спросил первый серый, указывая на кровать.
Товарищ Епишина, Александра Ивановна.
‑ Она кто?
‑ Техническая работница, ‑ сладко улыбаясь, ответил хозяин, стиркой занимается.
‑ А не прислуга она у вас? ‑ подозрительно спросил черный.
В ответ хозяин судорожно засмеялся:
‑ Да что вы, товарищ! Что я, буржуй какой‑нибудь, чтобы прислугу держать! Тут на еду не хватает, а вы, прислуга! Хи‑хи!
‑ Тут? ‑ лаконически спросил черный, указывая на дыру в кабинет.
‑ Добавочная, 131/2, под конторой моего учреждения, ‑ скороговоркой ответил хозяин.
Черный немедленно шагнул в полутемный кабинет. Через секунду в кабинете с грохотом рухнул таз и я слышал, как черный, падая, ударился головой о велосипедную цепь.
‑ Вот, видите, товарищи, ‑ зловеще сказал хозяин, ‑ я предупреждал: чортова теснота.
Черный выбрался из волчьей ямы с искаженным лицом. Оба колена у него были разорваны.
‑ Не ушиблись ли вы, ‑ испугано спросил хозяин.
‑ А.. бу...бу...ту...ту...ма... ‑ невнятно пробурчал что‑то черный.
‑ Тут товарищ Настурцина, ‑ водил и показывал хозяин ‑ тут я, ‑ и хозяин широко показал на Карла Маркса. Изумление нарастало на лицах трех. А тут, товарищ Щербовский, ‑ и торжественно он махнул на Троцкого.
Трое в ужасе глядели на портрет.
‑ Да он, что, партийный, что ли? ‑ спросил второй серый.
‑ Он не партийный, ‑ сладко ухмыльнулся хозяин, ‑ но он сочувствующий. Коммунист в душе. Как и я сам. Тут у нас все ответственные работники живут, товарищи.
‑ Ответственные, сочувствующие, ‑ хмуро забубнил черный, потирая колено, ‑ а шкафы зеркальные. Предметы роскоши.
‑ Рос‑ко‑ши?! ‑ укоризненно ахнул хозяин, ‑ что вы, товарищ!! Белье тут лежит последнее, рваное. Белье, товарищ, предмет необходимости. ‑ Тут хозяин полез в карман за ключом и мгновенно остановился, побледнев, потому что вспомнил, что как раз вчера шесть серебряных подстаканников заложил между рваными наволочками.
‑ Белье, товарищи, ‑ предмет чистоты. И наши дорогие вожди, ‑ хозяин обоими руками указал на портреты, все время указывают пролетариату на необходимость держать себя в чистоте. Эпидемические заболевания... тиф, чума и холера, все оттого, что мы, товарищи, еще недостаточно осознали, что единственным спасением, товарищи, является содержание себя и чистоте. Наш вождь...
Тут мне совершенно явственно показалось, судорога прошла по лицу фотографического Троцкого и губы его расклеились как будто он что‑то хотел сказать. То же самое, вероятно, почудилось и хозяину, потому что он смолк внезапно и быстро перевел речь:
‑ Тут, товарищи, уборная, тут ванна, но конечно испорченная, видите, в ней ящик с тряпками лежит, не до ванн теперь, вот кухня ‑ холодная. Не до кухонь теперь. На примусе готовим. Александра Ивановна, вы чего здесь в кухне? Там вам письмо есть в вашей комнате. Вот, товарищи, и все! Я думаю просить себе еще дополнительную комнату, а то, знаете, каждый день себе коленки разбивать ‑ эт‑то, знаете ли, слишком накладно. Куда это надо обратиться, чтобы мне дали еще одну комнату в этом доме? Под контору.
‑ Идем, Степан, ‑ безнадежно махнув рукой, сказал первый серый и все трое направились, стуча сапогами в переднюю.
Когда шаги смолкли на лестнице, хозяин рухнул на стул.
‑ Вот, любуйтесь, ‑ вскричал он, ‑ и это каждый божий день! Честное нам даю слово, что они меня докапают.
‑ Ну, знаете ли, ‑ ответил я, ‑ это неизвестно, кто кого докапает!
‑ Хи‑хи! ‑ хихикнул хозяин и весело грянул: ‑ Саша! давай самовар!..
Такова была история портретов и в частности Маркса. Но возвращаюсь к рассказу.
...После супа, мы съели бефстроганов, выпили по стаканчику белого Ай‑Даниля винделправления и Саша внесла кофе. И тут в кабинете грянул рассыпчатый телефонный звонок.
‑ Маргарита Михална, наверно, ‑ приято улыбнулся хозяин и полетел в кабинет.
‑ Да... да... ‑ послышалось из кабинета, но через три мгновения донесся вопль:
‑ Как?!
Глухо заквакала трубка и опять вопль:
‑ Владимир Иванович! Я же просил! Все служащие! Как же так?!
‑ А‑а! ‑ ахнула кузина, ‑ уж не обложили ли его?!
Загремела с размаху трубка и хозяин появился в дверях.
‑ Обложили? ‑ крикнула кузина.
‑ Поздравляю, ‑ бешено ответил хозяин, обложили вас, дорогая!
Как?! ‑ кузина встала вся в пятнах, ‑ они не имеют права! Я же говорила, что в то время я служила!
‑ Говорила, говорила! ‑ передразнил хозяин, ‑ не говорить нужно было, а самой посмотреть, что этот мерзавец‑домовой в списке пишет! А все ты повернулся он к кузену, ‑ просил, ведь, сходи, сходи! А теперь, не угодно ли: он нас всех трех пометил!
‑ Ду‑рак ты, ‑ ответил кузен, наливаясь кровью, при чем здесь я? Я два раза говорил этой каналье, чтоб отметил как служащих! Ты сам виноват! Он твой знакомый. Сам бы и просил!
‑ Сволочь он, а не знакомый! ‑ загремел хозяин, ‑ называется приятель! Трус несчастный. Ему лишь бы с себя ответственность снять.
‑ На сколько? ‑ крикнула кузина.
‑ На пять‑с!
‑ А почему только меня? ‑ спросила кузина.
Не беспокойся! ‑ саркастически ответил хозяин, ‑ дойдет и до меня и до него. Буква, видно, не дошла. Но только если тебя на пять, то на сколько же они меня шарахнут?! Ну, вот что ‑ рассиживаться тут нечего. Одевайтесь, поезжайте к районному инспектору ‑ объясните, что ошибка. Я тоже поеду. Живо, живо!
Кузина полетела из комнаты.
‑ Что ж это такое? ‑ горестно завопил хозяин, ‑ ведь это ни отдыху, ни сроку не дают. Не в дверь, так по телефону! От реквизиций отбрились, теперь налог. Доколе это будет продолжаться? Что они еще придумают?!
Он взвел глаза на Карла Маркса, но тот сидел неподвижно и безмолвно. Выражение лица у него было такое, как будто он хотел сказать:
‑ Это меня не касается!
Край его бороды золотило апрельское солнце.