v. 1.0
Жужжит «Аннушка», звонит, трещит, качается. По Кремлевской набережной летит к Храму Христа.
Хорошо у Храма. Какой основательный кус воздуха навис над Москвой-рекой от белых стен до отвратительных бездымных четырех труб, торчащих из Замоскворечья.
За Храмом, там, где некогда величественно восседал тяжелый Александр III[1] в сапогах гармоникой, теперь только пустой постамент. Грузный комод, на котором ничего нет и ничего, по-видимому, не предвидится. И над постаментом воздушный столб до самого синего неба.
Гуляй — не хочу.
Зимой массивные ступени, ведущие от памятника, исчезали под снегом, обледеневали. Мальчишки — «„Ява" рассыпная!» — скатывались со снежной горы на салазках и в пробегавшую «Аннушку» швыряли комьями. А летом плиты у Храма, ступени у пьедестала пусты. Маячат две фигуры, спускаются к трамвайной линии. У одной за плечами зеленый горб на ремнях. В горбе — паек. Зимой пол-Москвы с горбами ходили. Горбы за собой на салазках таскали. А теперь — довольно. Пайков гражданских нет. Получай миллионы — вали в магазин.
У другой — нет горба. Одет хорошо. Белый крахмал, штаны в полоску. А на голове выгоревший в грозе и буре бархатный околыш. На околыше — золотой знак. Не то молот и лопата, не то серп и грабли, во всяком случае, не серп и молот. Красный спец. Служит не то в ХМУ, не то в ЦУСе. Удачно служит, не нуждается. Каждый день ходит на Тверскую в гигантский магазин Эм-пе-о (в легендарные времена назывался Елисеев) и тычет пальцем в стекло, за которым лежат сокровища:
— Э-э... два фунта...
Приказчик в белом фартуке:
— Слуш...с-с...
И чирк ножом, но не от того куска, в который спец тыкал, что посвежее, а от того, что рядом, где подозрительнее.
— В кассу прошу...
Чек. Барышня бумажку на свет. Не ходят без этого бумажки никак. Кто бы в руки ни взял, первым долгом через нее на солнце. А что на ней искать надо, никто в Москве не ведает. Касса хлопнула, прогремела и съела десять спецовых миллионов. Сдачи: две бумажки по сту.
Одна настоящая с водяными знаками, другая, тоже с водяными знаками, — фальшивая.
В Эмпео-елисеевских зеркальных стеклах — все новые покупатели. Три фунта. Пять фунтов. Икра черная лоснится в банках. Сиги копченые. Пирамиды яблок, апельсинов. К окну какой-то самоистязатель носом прилип, выкатил глаза на люстры-гроздья, на апельсины. Головой крутит. Проспал с 18 по 22 год!
А мимо, по избитым торцам, — велосипедист за велосипедистом. Мотоциклы. Авто. Свистят, каркают, как из пулеметов стреляют. На автоконьяке ездят. В автомобиль его нальешь, пустишь — за автомобилем сизо-голубой удушливый дым столбом.
Летят общипанные, ободранные, развинченные машины. То с портфелями едут, то в шлемах краснозвездных, а то вдруг подпрыгнет на кожаных подушках дама в палантине, в стомиллионной шляпе с Кузнецкого. А рядом, конечно, выгоревший околыш. Нувориш. Нэпман.
Иногда мелькнет бесшумная, сияющая лаком машина. В ней джентльмен иностранного фасона. АРА.
Извозчики то вереницей, то в одиночку. Дыхание бури их не коснулось. Они такие, как были в 1822 г., и такие, как будут в 2022-м, если к тому времени не вымрут лошади. С теми, кто торгуется, — наглы, с «лимонными» людьми — угодливы:
— Вас возил, господин!
Обыкновенная совпублика — пестрая, многоликая масса, что носит у московских кондукторш название: граждане (ударение на втором слоге), — ездит в трамваях.
Бог их знает, откуда они берутся, кто их чинит, но их становится все больше и больше. На 14 маршрутах уже скрежещут в Москве. Большею частью — ни стать, ни сесть, ни лечь. Бывает, впрочем, и просторно. Вон «Аннушка» заворачивает под часы у Пречистенских ворот. Внутри кондуктор, кондукторша и трое пассажиров. Трое ожидающих сперва машинально становятся в хвост. Но вдруг хвост рассыпался. Лица становятся озабоченными. Локтями начинают толкать друг друга. Один хватается за левую ручку, другой одновременно за правую. Не входят, а «лезут». Штурмуют пустой вагон. Зачем? Что такое? Явление это уже изучено. Атавизм. Память о тех временах, когда не стояли, а висели. Когда ездили мешки с людьми. Теперь подите повисните! Попробуйте с пятипудовым мешком у Ярославского вокзала сунуться в вагон.
— Граждане, нельзя с вещами.
— Да что вы... маленький узелочек...
— Гражданин! Нельзя!!! Как вы понятия не имеете!!
Звонок. Стоп. Выметайтесь.
И:
— Граждане, получайте билеты. Граждане, продвигайтесь вперед.
Граждане продвигаются, граждане получают. Во что попало одеты граждане. Блузы, рубахи, френчи, пиджаки. Больше всего френчей — омерзительного наряда, оставшегося на память о войне. Кепки, фуражки. Куртки кожаные. На ногах большей частью подозрительная стоптанная рвань с кривыми каблуками. Но попадается уже лак. Советские сокращенные барышни в белых туфлях.
Катит пестрый маскарад в трамвае.
На трамвайных остановках гвалт, гомон. Чревовещательные сиплые альты поют:
— Сиводнишняя «Известия-я»... Патриарха Тихххх-а-аана[2]!.. Эсеры... «Накану-у-не»... из Берлина только што па-алучена...
Несется трамвай среди говора, гомона, гудков. В центр.
Летит мимо Московской улицы. Вывеска на вывеске. В аршин. В сажень. Свежая краска бьет в глаза. И чего, чего на них нет. Все есть, кроме твердых знаков и ятей. Цупвоз. Цустран. Моссельпром. Отгадывание мыслей. Мосдревотдел. Виноторг. Старо-Рыковский трактир. Воскрес трактир, но твердый знак потерял. Трактир «Спорт». Театр трудящихся. Правильно. Кто трудится, тому надо отдохнуть в театре. Производство «сандаль». Вероятно, сандалий. Обувь дамская, детская и «мальчиковая». Врывсельпромгвиу. Униторг, Мосторг и Главлесторг. Центробумтрест.
И в пестром месиве слов, букв на черном фоне белая фигура — скелет руки к небу тянет. Помоги! Г-о-л-о-д. В терновом венце, в обрамлении косм, смертными тенями покрытое лицо девочки и выгоревшие в голодной пытке глаза. На фотографиях распухшие дети, скелеты взрослых, обтянутые кожей, валяются на земле. Всмотришься, пред-ста-вишь себе — и день в глазах посереет[3]. Впрочем, кто все время ел, тому непонятно. Бегут нувориши мимо стен, не оглядываются[4]...
До поздней ночи улица шумит. Мальчишки — красные купцы — торгуют. К двум ползут стрелки на огненных круглых часах, а Тверская все дышит, ворочается, выкрикивает. Взвизгивают скрипки в кафе «Куку». Но все тише, реже. Гаснут окна в переулках... Спит Москва после пестрого будня перед красным праздником...
...Ночью спец, укладываясь, Неизвестному Богу молится:
— Ну что тебе стоит? Пошли на завтра ливень. С градом. Ведь идет же где-то град в два фунта. Хоть в полтора.
И мечтает:
— Вот выйдут, вот плакатики вынесут, а сверху как ахнет...
И дождик идет, и порядочный. Из перержавевших водосточных труб хлещет. Но идет-то он в несуразное, никому не нужное время — ночью. А наутро на небе ни пылинки!
И баба бабе у ворот говорит:
— На небе-то, видно, за большевиков стоят...
— Видно, так, милая...
В десять по Тверской прокатывается оглушительный марш. Мимо ослепших витрин, мимо стен, покрытых вылинявшими пятнами красных флагов, в новых гимнастерках с красными, синими, оранжевыми клапанами на груди, с красными шевронами, в шлемах, один к одному, под лязг тарелок, под рев труб рота за ротой идет красная пехота.
С двухцветными эскадронными значками — разномастная кавалерия на рысях. Броневики лезут.
Вечером на бульварах толчея. Александр Сергеевич Пушкин, наклонив голову, внимательно смотрит на гудящий у его ног Тверской бульвар. О чем он думает — никому не известно... Ночью транспаранты горят. Звезды...
...И опять засыпает Москва. На огненных часах три. В тишине по всей Москве каждую четверть часа разносится таинственный нежный перезвон со старой башни, у подножия которой, не угасая всю ночь, горит лампа и стоит бессонный часовой. Каждую четверть часа несется с кремлевских стен перезвон. И спит перед новым буднем улица в невиданном, неслыханном красно-торговом Китай-городе.
Впервые — Накануне. 1922. 30 июля. С подписью: «Булгаков Михаил».
Печатается по тексту газеты «Накануне».
Александр III всегда почитался православными людьми как самый великий царь за всю историю России. В высшей степени показательной была дневниковая запись В. В. Розанова 16 октября 1913 г.:
«Александр III в Петропавловском соборе... Венки, знамена. Зажженная лампада.
Ужасно.
Булгаков, конечно, не случайно обратился к разрушенному памятнику Александра III как символу уничтоженной Российской империи...
Большевистское правительство, используя сложившуюся ситуацию в стране — прежде всего страшный голод в Поволжье и других районах, — решило изъять церковные ценности, а заодно разгромить Церковь как таковую. Об этой очередной трагедии России очень трудно сказать коротко, но основные цифры этой кампании таковы: только за 1922 г. было изъято церковных ценностей на сумму 8 000 000 000 000 рублей (в дензнаках того времени), но изъятия осуществлялись и в 1921-м, и в 1923-м гг. Общие суммы изъятых ценностей у Церкви были космическими, но большевики закупили муки в количестве всего лишь 3,2 млн пудов (требовалось 200 млн пудов). Так что судьба этой «космической» суммы туманна.
Патриарх Тихон сначала не противился изъятию ценностей у Церкви, и по его указанию в 1921 г. церковными служащими были собраны значительные суммы денег и церковной утвари и переданы государству для помощи голодающим. Но когда Патриарх увидел, что насильственно изымалось священное достояние Церкви за многие века, что изъятие превратилось в ограбление и что сокровища употребляются не по назначению, он издал послание о защите церковного достояния (28 февраля 1922 г.). С этого момента изъятия стали сопровождаться столкновениями (всего было зарегистрировано 1414 кровавых эксцесса). Только в 1922 г. «за сопротивление властям» было расстреляно 8000 духовных лиц и 17 000 мирян. На Патриарха Тихона было совершено несколько покушений, но каждый раз буквально чудо спасало его (см.:
Следует отметить, что основной удар властей был направлен против Русской Православной церкви, ибо после Гражданской войны она становилась главным препятствием на пути установления в стране кровавой диктатуры. Что же касается, например, синагог, то главный богоборец страны Е. М. Ярославский считал, что из-за отсутствия в них ценностей нужно ввести налоги на «арендаторов мест в синагоге», то есть на богатых верующих, которые на аукционе покупают места «в передних рядах, поближе к ковчегу, у восточной стены... и на право стоять на возвышении, когда читаются отрывки из Священного Писания...» (Правда. 1922. 28 марта).
Непосредственные гонения на Патриарха Тихона начались в апреле 1922 г., когда ему было объявлено, что против него возбуждено уголовное дело. С мая он был взят под строгий домашний арест. Только один раз в сутки Патриарху позволялось выйти на балкон. Почти год он находился под арестом и следствием (12 раз Патриарха подвергали унизительным допросам). В марте 1923 г. ему было предъявлено обвинение по семи статьям Уголовного кодекса. В мае его перевели в тюрьму ГПУ на Лубянке и держали здесь 30 дней. 23 июня 1923 г. он был освобожден (К делу б. Патриарха Тихона. М., 1923. С. 28, 40, 44). Освобождение Патриарха было вынужденным и условным, да и главная цель, поставленная большевиками, была достигнута: церковные ценности на астрономические суммы были изъяты, большинство духовных лиц было уничтожено, сама Церковь уже не могла в полной мере выполнять ту роль, которую она выполняла в прежние годы. Но и в том виде, в каком Церковь действовала в следующие годы, она оставалась чрезвычайно опасной для «аггелов», и они продолжали жесточайшее ее преследование до самой войны.