Михаил Булгаков 
Был май

Булгаков Михаил
Был май

Михаил Булгаков
Был май
Был май. Был прекрасный месяц май. Я шел по переулку, по тому самому, где помещается театр. Это был отличный, гладкий, любимый переулок, по которому непрерывно проезжали машины. Проезжая, они хлопали металлической крышкой, вделанной в асфальт. "Может быть, это канализационная крышка, а может быть, водопроводная", ‑ размышлял я. Эти машины отчаянно кричали разными голосами, и каждый раз, как они кричали, сердце падало и подгибались ноги.
"Вот когда‑нибудь крикнет так машина, а я возьму и умру", ‑ думал я, тыча концом палки в тротуар и боясь смерти.
"Надо ускорить шаг, свернуть во двор, пройти вовнутрь театра. Там уже не страшны машины, и весьма возможно, что я не умру."
Но свернуть во двор мне не удалось. Я увидел его. Он стоял, прислонившись к стене театра и заложив ногу за ногу. Ноги эти были обуты в кроваво‑рыжие туфли на пухлой подошве, над туфлями были толстые шерстяные чулки, а над чулками ‑ шоколадного цвета пузырями штаны до колен. На нем не было пиджака. Вместо пиджака на нем была странная куртка, сделанная из замши, из которой некогда делали мужские кошельки. На груди ‑ металлическая дорожка с пряжечкой, а на голове ‑ женский берет с коротким хвостиком.
Это был молодой человек ослепительной красоты с длинными ресницами, бодрыми глазами. Перед ним стояли пять человек актеров, одна актриса и один режиссер. Они преграждали путь в ворота.
Я снял шляпу и поклонился молодому человеку. Он приветствовал меня странным образом. Именно ‑ сцепил ладони обеих рук, поднял их кверху и как бы зазвонил в невидимый колокол. Он посмотрел на меня пронзительно, лихо улыбаясь необыкновенной красоты глазами. Я смутился и уронил палку.
‑ Как поживаете? ‑ спросил меня молодой человек.
Я поживал хорошо, мешали мне только машины своим адским криком, я что‑то мямлил и криво надел шляпу. Тут на меня обратилось всеобщее внимание.
‑ А как вы поживаете? ‑ спросил я, причем мне показалось, что у меня распух язык. ‑ Хорошо! ‑ ответил молодой человек. ‑ Он только что приехал из‑за границы, ‑ тихо сказал мне режиссер. ‑ Я читал вашу пьесу, ‑ заговорил молодой человек сурово.
"Надо было мне другим ходом, через двор, в театр пойти", ‑ подумал я тоскливо.
‑ Читал, ‑ повторил молодой человек звучно. ‑ И как же вы нашли, Полиевкт Эдуардович? ‑ спросил режиссер, не спуская глаз с молодого человека. ‑ Хорошо, ‑ отрывисто сказал Полиевкт Эдуардович, ‑ хорошо. Третий акт надо переделать. Вторую картину из третьего акта надо выбросить, а первую перенести в четвертый акт. Тогда уж будет совсем хорошо. ‑ Пойдите‑ка домой, да и перенесите, ‑ шепнул мне режиссер и беспокойно подмигнул. Ну‑с, продолжаю, ‑ заговорил Полиевкт Эдуардович. ‑ И вот они врываются и арестовывают Ганса. ‑ Очень хорошо, ‑ заметил режиссер. ‑ Его надо арестовать, Ганса. Только не находите ли вы, что его лучше арестовать в предыдущей картине? ‑ Вздор! ‑ ответил молодой человек. ‑ Именно здесь его надо арестовать, и нигде больше.
"Это заграничный рассказ", ‑ подумал я. ‑ Но только за что он на Ганса так озверел? Я хочу слушать заграничные рассказы, умру я или не умру".
Я потянулся к молодому человеку, стараясь не проронить ни слова. Душа моя раскисла, потом что‑то дрогнуло в груди. Мне захотелось услышать про раскаленную Испанию. И чтоб сейчас заиграли на гитарах. Но ничего этого я не услышал. Молодой человек, терзая меня, продолжал рассказывать про несчастного Ганса. Мало того, что его арестовали, его еще и избили в участке. Но и этого мало ‑ его посадили в тюрьму. Мало и этого ‑ бедная старуха, мать этого Ганса, была выгнана с квартиры и ночевала на бульваре под дождем.
"Господи, какие мрачные вещи он рассказывает! И где он, на горе мое, встретился с этим Гансом за границей? И пройти в ворота нельзя, пока он не кончит про Ганса, потому что это невежливо, на самом интересном месте..."
Чем дальше в лес, тем больше дров. Ганса приговорили к каторжным работам, а мать его простудилась на бульваре и умерла. Мне хотелось нарзану, сердце замирало и падало, машины хлопали и рявкали. Выяснилось, что на самом деле никакого Ганса не было и молодой человек его не встречал, а просто он рассказывал третий акт своей пьесы. В четвертом акте мать перед смертью произнесла проклятие палачам, погубившим Ганса, и умерла. Мне показалось, что померкло солнце, я почувствовал себя несчастным.
Рядом оборванный человек играл на скрипке мазурку Венявского. Перед ним на тротуаре, в картузе, лежали медные пятаки. Несколько поодаль другой торговал жестяными мышами, и жестяные мыши на резинках проворно бегали по досточке.
‑ Вещь замечательная! ‑ сказал режиссер. ‑ Ждем, ждем с нетерпением!
Тут дешевая маленькая машина подкатила к воротам и остановилась.
‑ Ну, мне пора, ‑ сказал молодой человек. ‑ Товарищ Ермолай, к Герцену.
Необыкновенно мрачный Ермолай за стеклами задергал какими‑то рычагами. Молодой человек покачал колокол, скрылся в каретке и беззвучно улетел. Немедленно перед его лицом вспыхнул зеленый глаз и пропустил каретку Ермолая. И молодой человек въехал прямо в солнце и исчез.
И я снял шляпу и поклонился ему вслед, и купил жестяную мышь для мальчика, и спасся от машин, войдя во дворе в маленькую дверь, и там опять увидел режиссера, и он сказал мне:
‑ Ох, слушайте его. Вы слушайте его. Вы переделайте третью картину. Она ‑ нехорошая картина. Большие недоразумения могут получиться из‑за этой картины. Бог с ней, с третьей картиной!
И исчез май. И потом был июнь, июль. А потом наступила осень. И все дожди поливали этот переулок, и, беспокоя сердце своим гулом, поворачивался круг на сцене, и ежедневно я умирал, и потом опять настал май.