Михаил Афанасьевич Булгаков 
Таракан

Москва краснокаменная. Рассказы, фельетоны 20-х годов – 38

Михаил Афанасьевич Булгаков
ТАРАКАН

Ах, до чего замечательный город Москва! Знаменитый город! И сапоги знаменитые!
Эти знаменитые сапоги находились под мышкой у Василия Рогова. А сам Василий Рогов находился при начале Новинского бульвара, у выхода со Смоленского рынка. День был серый, с небом, похожим на портянку, и даже очень легко моросило. Но никакой серости не остановить смоленского воскресенья! От Арбата до Новинского стоял табор с шатрами. Восемь гармоний остались в тылу у Василия Рогова, и эти гармонии играли разное, отравляя душу веселой тоской. От Арбата до первых чахнувших деревьев в три стены стоял народ и торговал вразвал чем ни попало: и Львом Толстым, босым и лысым, и гуталином, и яблоками, штанами в полоску, квасом и Севастопольской обороной, черной смородиной и коврами.
Если у кого деньги, тот чувствует себя, как рыба в море, на Смоленском рынке. Искупался Василий Рогов в океане и поплыл с сапогами и финским ножом. Сапоги – это понятно. Сапоги давно нужно было купить, ну а финский нож к чему? Купился он сам собой как‑то.
Когда Рогов отсчитал два червя за сапоги в палатке, вырос из‑под земли человек с кривым глазом и почему‑то в генеральской шинели и заметил гнусаво:
– Сапоги купили, папаша! Отличные сапоги. Ну а такой финский нож вы видали?
И тот сверкнул перед Роговым убийственной сталью...
– Не нужно, – сказал Рогов, уминая под мышку сапоги.
– Шесть рублей финка стоит, – сообщил человек, – а отдаю за четыре, и только по случаю ликвидации лавки.
– Никакой у тебя лавки нет, – возразил с презрением Рогов и подумал: «Сколько этих жуликов на Смоленском! Ах, Боже мой!»
– Таким ножом, если махнуть человеку под ребро, – сладостно заговорил человек, пробуя пальцем коварное лезвие, – то любого можно зарезать.
– Ты смотри, тут и милиционеры есть, – ответил Рогов, пробираясь в чаще спин.
– Берите ножик, отец, за три с полтиной, – гнусавил человек, и дыхание его коснулось крутой шеи Василия Рогова, получившего неизвестно за что в пекарне обидное прозвище Таракан. – Вы говорите цену, папаша! На Смоленском молчать не полагается.
В это время гармония запела марш и весь рынок залила буйною тоской.
– Рубль! – сказал, хихикнув, Таракан, чувствуя счастье благодаря сапогам.
– Берите! – крикнул человечишко и нож всунул в голенище новых Таракановых сапог.
И сам не зная как, Таракан выжал из‑за пазухи кошелек, крепко зажал меж пальцами левой руки пять червонцев, – примеры всякие бывают на Смоленском рынке! – а правой выдернул желтый рубль.
Таким образом наградили Таракана финкой. Видимо, караулила пекаря беда.
Страшно расстроен был Таракан вследствие покупки ненужной вещи. «Что я, в самом деле, людей, что ли, резать им буду?» Поэтому пришлось Таракану зайти в пивную. Выпив две бутылки пива, Таракан почувствовал, что ножик не так уж не нужен. «Молодецкая вещь – финка», – подумал пекарь и вышел на Новинский бульвар.
До чего здесь было оживленно! Фотограф снимал на фоне экрана, изображающего Кремль над густой и синей Москва‑рекой, девицу с розой в волосах. Стоял человек с трахомой и пел тоскливо и страшно. Китаец вертел погремушкой, и шел народ и назад, и вперед. И тут услышал Таракан необыкновенный голос, всем заявляющий громко и отчетливо:
– У меня денег воз – дядя из Японии привез.
А потом голос так сказал:
– А сам не кручу, не верчу, только денежки плачу.
И действительно, сам он не крутил. Деревянный восьмигранный волчок крутил тот, кто ставил. А ставить можно было на любой из восьми номеров. А номер на доске, а доска на обыкновенном ящике, а полукружием вокруг ящика мужчины.
– Игра, – заметил голос, – без обману и шансов. Каждый может выиграть жене на печенку, себе на самогонку. Детишкам на молочишко.
Как родной голос совсем звучал. Как дома. Потная молодая личность в кепке все ставила по три копейки на 8‑й номер, а он все не выпадал. А потом, как выпал, – выдал голос кепке пятиалтынный. Кепка потной рукой поставила пятачок и – хлоп – 8! Двадцать пять копеек. Он – гривенник (кепка) – 8! Чудеса – подряд. Полтинник. Голосу хоть бы что, хоть дрогнул – платит и платит. Кепка опять гривенник на 8‑й, только он уже не выпал. Нельзя же вечно!
Еще кто‑то три копейки поставил на 2‑й номер. А на волчке вышло 3.
– Эх, рядом надо было! – сказал кто‑то.
– Не угадаешь.
Таракан уже был у самого ящика. Финку переложил из голенища за пазуху к кошелю для верности – все бывало на Новинском бульваре!
Кепка поставила гривенник на 7‑й, выпал 7‑й. Опять полтинник.
– За гривенник – даю полтинник, а за двугривенный – рубль! – равнодушно всех оповестил голос.
Таракан молодецки усмехнулся, бодрый от пива, и смеху ради поставил на 3‑й номер три копейки, но вышел 5‑й.
– Чем дальше играешь, тем игра веселей! – голос сказал.
Таракан пятачок мелкой медью поставил на 4‑й номер и угадал. Голос выдал Таракану четвертак.
– Ишь ты! – шепнули в полукружии.
Таракан как‑то удивился, сконфузился и гривенник бросил на 8‑й. Теперь сердце в нем екнуло, пока волчок, качаясь, кривлялся на доске. И упало холодно. Не упал 8‑й, а 1‑й вместо него. Жаль стало почему‑то гривенника. «Эх, не нужно было ставить, забрал бы четвертак и ушел. А тут казнись!»
Через четверть часа полукружие стало плотнее, гуще в два ряда. И все отшились, до того всех размахом забил Таракан. Теперь Таракан ничего не видел вокруг, только лепешки без глаз вместо лиц. Но лицо голоса видел отлично – на лице, словно постным маслом вымазанном, бритом с прыщом на скуле, были агатовые прехолодные глаза. Спокоен был голос, как лед. А Таракан оплывал. Не узнала бы Таракана родная мать. Постарел, углы губ обвисли, кожа на лице стала серая и нечистая, а водянистые глаза зашли к небу.
Таракан доигрывал пятый, последний червонец. Серый червонец, вылежавшийся за пазухой. Таракан вынул, и владелец ящика его разменял так: рваный рубль, новый рубль, зеленая трешка и тоненькая, как папиросная бумага, видавшая виды пятерка. Таракан поставил рубль, еще рубль, не взял. «Что ж я по рублю да по рублю?» – вдруг подумал и почувствовал, что падает в бездну. Трешку! И трешка не помогла. Тогда Таракан шлепнул пятерку, и все мимо поплыло по Новинскому бульвару, когда лапа голоса, похожая на воронью, махнула пятерку с доски. Никто не шелохнулся вокруг, весь мир был равнодушен к злостной Таракановой судьбе. Владелец же ящика вдруг снял доску, взял ее под одну мышку, а ящик под другую – и в сторону.
– Постой! – хрипло молвил Таракан и придержал голос за рукав. – Погоди‑ка!
– Чего годить‑то? – ответил голос. – Ставок больше нет. Домой пора.
– Еще сыграю, – чужим голосом заметил Таракан, вынул сапоги и сразу в тумане нашел покупателя.
– Купи сапоги, – сказал он и увидел, что продает сапоги той кепке, что первая начала игру. Кепка презрительно оттопырила губу, и тут поразился Таракан тому, что у кепки было такое же масляное лицо, как и у голоса.
– Сколько? – спросила кепка, постукивая по подошве расщепленным больным ногтем.
– Двадцать! – вымолвил Таракан.
– Двенадцать, – нехотя сказала кепка и повернулась уходить.
– Давай, давай! – отчаянно попросил Таракан.
Кепка, свистя через губу, крайне вяло вынула из кармана стального френча червь и два рубля и дала их Таракану. Ящик вернулся на место и легче немного стало Таракану. Он проиграл по рублю пять раз подряд. На счастливый 3‑й номер поставил рубль и получил пять. Тут испуг червем обвил сердце Таракана. «Когда же я отыграюсь?» – подумал он и поставил пять на 6‑й.
– Запарился парень! – далеко заметил кто‑то.
Через минуту чисто было перед Тараканом. Ящик уплыл, доска уплыла, и люди разошлись. Бульвар жил, равнодушный к Таракану, китаец стрекотал погремушкой, а вдали переливались свистки – пора рынок кончать.
Воспаленными глазами окинул Таракан бульвар и ныряющей волчьей походкой догнал кепку, уносившую сапоги. Пошел рядом, кепка покосилась и хотела свернуть вон с бульвара.
– Нет, ты так не уходи! – не узнав своего голоса, молвил Таракан. – Как же это так?
– Чего тебе надо? – спросила кепка, и трусливо забегали его глаза.
– Ты какой же червонец мне дал за сапоги? А? Отвечай!
Свет отчаянья вдруг озарил Тараканову голову, и он все понял. На червонце было чернильное пятно, знакомое Таракану. Вчера это пятно на червонце получил Таракан в жалованье в пекарне. Он голосу проиграл этот червонец, как же он оказался у этого, кем звалась кепка, и Таракан понял, что она, кепка, заодно с голосом. Значит, червонец голос передал кепке? Не иначе.
– Отойди от меня, пьяница! – сурово сказала кепка.
– Я пьяница? – голос Таракана стал высок и тонок. – Я‑то не пьяница. А вы сообщники, злодеи! – выкрикнул Таракан.
Прохожие брызнули в стороны.
– Я тебя не знаю! – неприязненно отозвалась кепка, и Таракан понял, что она ищет лаз в газоне.
Таракан вдруг заплакал навзрыд.
– Погубили меня, – содрогаясь, говорил он, – убили человека. Деньги профсоюзные... Мне их сдавать в кассу. Под суд идти! – Весь мир заволокло слезами, и кепка смягчилась.
– Что ты, голубчик? – задушевно заговорила она – Я сам, голубчик мой, проигрался. Сам лишился всего. Ты иди, проспись.
– Сапог мне не жалко, – мучаясь, выговорил Таракан, – а пятьдесят не мои. Делегат я. Сироту погубили. Жулики! – внезапно тоненько закричал Таракан. Кепка нахмурилась.
– Пошел ты от меня к чертовой матери! – рассердилась она лицом, а глаза по‑прежнему бегали. – Я тебя в первый раз в жизни вижу.
– Верни этого с ящиком! – не помня себя, бормотал Таракан, наступая на кепку. – Подай мне его сейчас! А то я вас власти отдам! Куда же это милиция смотрит? – в ужасе спросил Таракан у любопытной старушечьей мордочки в платке.
Наложила на себя мордочка крестное знамение и мгновенно провалилась в газон. Мальчишки засвистели кругом, как соловьи.
– А ты дай ему, дай, что долго разговаривать! – посоветовал чей‑то гнилой голос.
Кепкины глаза теперь ходуном ходили, вертелись, как мыши.
– Отцепись от меня, падаль! – сквозь зубы просвистела кепочка. – Никакого я ящика не видел.
– Врешь! Мошенник! Я вас насквозь вижу! – рыдающим голосом воскликнул Таракан. – Мои сапоги за мой же червонец купил!
– Что на них, свои клейма, что ли? – спросила кепочка и косо подалась в сторону. – Я их купил совсем у другого человека, высокого роста, с бельмом, а ты маленький – Т‑таракан! Обознался, гражданин! – сладко заметила кепочка, улыбаясь любопытным зрителям одними постными щеками. – А теперь мне голову морочит. Ну, отойди, зараза! – вдруг фыркнула она кошачьим голосом и, как кошка, пошла – легко, легко. Клеш замотался над тупоносыми башмаками.
– Говорю, лучше остановись! – глухо бубнил Таракан, цепляясь за рукав. – Предаю тебя ответственности! Люди добрые...
– Эх, надоел! – сверкнув глазами, крикнула кепочка и сухим локтем ударила Таракана в грудь.
Воздуху Таракану не хватило. «Погибаю я, делегат злосчастный, – подумал он. – Уходит... злодей...»
– Ты остановишься? – белыми губами прошептал Таракан и поймал кошачий зрачок отчаянным своим глазом. В зрачке у кепки была уверенность, решимость, не боялась кепка коричневого малого Таракана. Вот сейчас вертушка‑турникет, и улизнет кепочка с Новинского!
– Стой, стой, разбойник! – сипел Таракан, закручивая двумя пальцами левой руки скользкий рукав. Кепка молча летела к турникету. – Милиция‑то где же? – задыхаясь, шепнул Таракан.
Таракан увидел мир в красном освещении. Таракан вынул финку и в неизбывной злобе легко ударил ею кепку в левый бок. Сапоги выпали из кепкиных рук на газон. Кепка завернулась на бок, и Таракан увидел ее лицо. На нем теперь не было и признаков масла, оно мгновенно высохло, похорошело, и мышиные глазки превратились в огромные черные сливы. Пена клоком вылезла изо рта. Кепка, хрипнув, возвела руки к небу и качнулась на Таракана.
– Ты драться?.. – спросил Таракан, отлично видя, что кепка драться не может, что не до драки кепке, не до сапог, ни до чего! – Драться?.. Ограбил и драться? – Таракан наотмашь кольнул кепку в горло, и пузыри выскочили розового цвета на бледных губах. Экстаз и упоение заволокли Таракана. Он полоснул кепку по лицу, и еще раз, когда кепка падала на траву, чиркнул по животу. Кепка легла в зеленую новинскую траву и заляпала ее пятнами крови. «Финка – знаменитая... вроде как у курицы, кровь человечья», – подумал Таракан.
Бульвар завизжал, заревел, и тысячные, как показалось, толпы запрыгали, заухали вокруг Таракана.
«Погиб я, делегат жалкий, – помыслил Таракан, – черная моя судьба. Кто ж это мне, дьявол, ножик продал, и зачем?»
Он швырнул финку в траву, прислушался, как кепка, вся в пузырях и крови, давится и умирает. Таракану стало жалко кепку и почему‑то того жулика с ящиком... «Понятное дело... он на хлеб себе зарабатывает... Правда, жулик... но ведь каждый крутится, как волчок...»
– Не бейте меня, граждане, – тихо попросил пропащий Таракан, боли от удара не почувствовал, а только догадавшись по затемненному свету, что ударили по лицу, – не бейте, товарищи! Делегат я месткома пекарни № 13... Ох, не бейте. Профсоюзные деньги проиграл, жизнь загубил свою. Не бейте, а вяжите! – молвил Таракан, руками закрывая голову.
Над головой Таракана пронзительно, как волчки, сверлили свистки.
«Ишь, сколько милиции... Чрезвычайно много набежало, – думал Таракан, отдаваясь на волю чужим рукам, – раньше б ей надо было быть. А теперь все равно...»
– Пускай бьют, товарищ милицейский, – глотая кровь из раздавленного носа, равнодушно сказал Таракан, понимая только одно, что его влекут сквозь животы, что ноги его топчут, но уже по голове не бьют. – Мне это все равно. Я неожиданно человека зарезал вследствие покупки финского ножа.
«Как в аду, суматоха, – подумал Таракан, – а голос распорядительный...»
Голос распорядительный, грозный и слышный до Кудринских, ревел:
– Извозчик, я тебе покажу – отъезжать! Мерзавец... В отделение!!!

Комментарии. В. И. Лосев
Таракан

Впервые – Заря Востока. 1925. 23 августа.
Печатается по тексту газеты «Заря Востока».