Михаил Афанасьевич Булгаков 
Чаша жизни

Москва краснокаменная. Рассказы, фельетоны 20-х годов – 4

Михаил Афанасьевич Булгаков
ЧАША ЖИЗНИ
Веселый московский рассказ с печальным концом

Истинно, как перед Богом, скажу вам, гражданин, пропадаю через проклятого Пал Васильича... Соблазнил меня чашей жизни, а сам предал, подлец!..
Так дело было. Сижу я, знаете ли, тихо‑мирно дома и калькуляцией занимаюсь. Ну, конечно, это только так говорится, калькуляцией, а на самом деле жалования – 210. Пятьдесят в кармане. Ну и считаешь: 10 дней до первого. Это сколько же? Выходит – пятерка в день. Правильно. Можно дотянуть? Можно, ежели с калькуляцией. Превосходно. И вот открывается дверь, и входит Пал Васильич. Я вам доложу: доха на нем не доха, шапка – не шапка! Вот, сволочь, думаю! Лицо красное, и слышу я – портвейном от него пахнет. И ползет за ним какой‑то, тоже одет хорошо.
Пал Васильич сейчас же знакомит:
– Познакомьтесь, – говорит, – наш, тоже трестовый.
И как шваркнет шапку эту об стол, и кричит:
– Переутомился я, друзья! Заела меня работа! Хочу я отдохнуть, провести вечер в вашем кругу! Молю я, друзья, давайте будем пить чашу жизни! Едем! Едем!
Ну, деньги у меня какие? Я и докладываю: пятьдесят. А человек я деликатный, на дурничку не привык. А на пятьдесят‑то что сделаешь? Да и последние!
Я и отвечаю:
– Денег у меня...
Он как глянет на меня.
– Свинья ты, – кричит, – обижаешь друга?!
Ну, думаю, раз так... И пошли мы.
И только вышли, начались у нас чудеса! Дворник тротуар скребет. А Пал Васильич подлетел к нему, хвать у него скребок из рук и начал сам скрести.
При этом кричит:
– Я – интеллигентный пролетарий! Не гнушаюсь работой!
И прохожему товарищу по калоше – чик! И разрезал ее. Дворник к Пал Васильичу и скребок у него из рук выхватил. А Пал Васильич как заорет:
– Товарищи! Караул! Меня, ответственного работника, избивают!
Конечно, скандал. Публика собралась. Вижу я – дело плохо. Подхватили мы с трестовым его под руки и в первую дверь. А на двери написано: «...и подача вин». Товарищ за нами, калоша в руках.
– Позвольте деньги за калошу.
И что ж вы думаете? Расстегнул Пал Васильич бумажник, и как заглянул я в него – ужаснулся! Одни сотенные. Пачка пальца в четыре толщиной. Боже ты мой, думаю. А Пал Васильич отслюнил две бумажки и презрительно товарищу:
– П‑палучите, т‑товарищ.
И при этом в нос засмеялся, как актер:
– А. Ха. Ха.
Тот, конечно, смылся. Калошам‑то красная цена сегодня была полтинник. Ну, завтра, думаю, за шестьдесят купит.
Прекрасно. Уселись мы и пошли. Портвейн московский, знаете? Человек от него не пьянеет, а так лишается всякого понятия. Помню, раков мы ели и неожиданно оказались на Страстной площади. И на Страстной площади Пал Васильич какую‑то даму обнял и троекратно поцеловал: в правую щеку, в левую и опять в правую. Помню, хохотали мы, а дама так и осталась в оцепенении. Пушкин стоит, на даму смотрит, а дама на Пушкина.
И тут же налетели с букетами, и Пал Васильич купил букет и растоптал его ногами.
И слышу голос сдавленный из горла:
– Я вас? К‑катаю?
Сели мы. Оборачивается к нам и спрашивает:
– Куда, Ваше Сиятельство, прикажете?
Это Пал Васильич! Сиятельство! Вот, сволочь, думаю!
А Пал Васильич доху распахнул и отвечает:
– Куда хочешь.
Тот в момент рулем крутанул, и полетели мы как вихрь. И через пять минут – стоп на Неглинном. И тут этот рожком три раза хрюкнул, как свинья:
– Хрр... хрю... хрю...
И что же вы думаете! На это самое «хрю» – лакеи! Выскочили из двери и под руки нас. И метрдотель, как какой‑нибудь граф:
– Сто‑лик.
Скрипки:

Под знойным небом Аргентины...

И какой‑то человек в шапке и в пальто, и вся половина в снегу, между столиками танцует. Тут стал уже Пал Васильич не красный, а какой‑то пятнистый, и грянул:
– Долой портвейны эти! Желаю пить шампанское!
Лакеи врассыпную кинулись, а метрдотель наклонил пробор:
– Могу рекомендовать марку...
И залетали вокруг нас пробки, как бабочки.
Пал Васильич меня обнял и кричит:
– Люблю тебя! Довольно тебе киснуть в твоем Центросоюзе. Устраиваю тебя к нам в трест. У нас теперь сокращение штатов, стало быть, вакансии есть. А я в тресте и царь, и Бог!
А трестовый его приятель гаркнул «верно!» – и от восторга бокал об пол и вдребезги.
Что тут с Пал Васильичем сделалось!
– Что, – кричит, – ширину души желаешь показать? Бокальчик разбил и счастлив? А. Ха. Ха. Гляди!!
И с этими словами вазу на ножке об пол – раз! А трестовый приятель – бокал! А Пал Васильич – судок! А трестовый – бокал!
Очнулся я только, когда нам счет подали. И тут глянул я сквозь туман – о‑д‑и‑н м‑и‑л‑л‑и‑а‑р‑д девятьсот двенадцать миллионов. Да‑с.
Помню я, слюнил Пал Васильич бумажки и вдруг вытаскивает пять сотенных и мне:
– Друг! Бери взаймы! Прозябаешь ты в своем Центросоюзе! Бери пятьсот! Поступишь к нам в трест и сам будешь иметь!
Не выдержал я, гражданин. И взял я у этого подлеца пятьсот. Судите сами: ведь все равно пропьет, каналья. Деньги у них в трестах легкие. И вот, верите ли, как взял я эти проклятые пятьсот, так вдруг и сжало мне что‑то сердце. И обернулся я машинально и вижу сквозь пелену – сидит в углу какой‑то человек и стоит перед ним бутылка сельтерской. И смотрит он в потолок, а мне, знаете ли, почудилось, что смотрит он на меня. Словно, знаете ли, невидимые глаза у него – вторая пара на щеке.
И так мне стало как‑то вдруг тошно, выразить вам не могу!
– Гоп, ца, дрица, гоп, ца, ца!!
И как боком к двери. А лакеи впереди понеслись и салфетками машут!
И тут пахнуло воздухом мне в лицо. Помню еще, захрюкал опять шофер и будто ехал я стоя. А куда – неизвестно. Начисто память отшибло...
И просыпаюсь я дома! Половина третьего.
И голова – Боже ты мой! – поднять не могу! Кой‑как припомнил, что это было вчера, и первым долгом за карман – хвать. Тут они – пятьсот! Ну, думаю – здорово! И хоть голова у меня разваливается, лежу и мечтаю, как это я в тресте буду служить. Отлежался, чаю выпил, и полегчало немного в голове. И рано я вечером заснул.
И вот ночью звонок...
А, думаю, это, вероятно, тетка ко мне из Саратова.
И через дверь, босиком, спрашиваю:
– Тетя, вы?
И из‑за двери голос незнакомый:
– Да. Откройте.
Открыл я и оцепенел...
– Позвольте... – говорю, а голоса нету, – узнать, за что же?..
Ах, подлец!! Что ж оказывается? На допросе у следователя Пал Васильич (его еще утром взяли) и показал:
– А пятьсот из них я передал гражданину такому‑то – это мне, стало быть!
Хотел было я крикнуть: ничего подобного!!
И, знаете ли, глянул этому, который с портфелем, в глаза... И вспомнил! Батюшки, сельтерская! Он! Глаза‑то, что на щеке были, у него во лбу!
Замер я... не помню уж как, вынул пятьсот... Тот хладнокровно другому:
– Приобщите к делу.
И мне:
– Потрудитесь одеться.
Боже мой! Боже мой! И уж как подъезжали мы, вижу я сквозь слезы, лампочка горит над надписью «Комендатура». Тут и осмелился я спросить:
– Что ж такое он, подлец, сделал, что я должен из‑за него свободы лишиться?..
А этот сквозь зубы и насмешливо:
– О, пустяки. Да и не касается это вас.
А что не касается! Потом узнаю: его чуть ли не по семи статьям... тут и дача взятки, и взятие, и небрежное хранение, а самое‑то главное – растрата! Вот оно какие пустяки, оказывается! Это он – негодяй, стало быть, последний вечер доживал тогда – чашу жизни пил! Ну‑с, коротко говоря, выпустили меня через две недели. Кинулся я к себе в отдел. И чувствовало мое сердце: сидит за моим столом какой‑то новый во френче, с пробором.
– Сокращение штатов. И кроме того, что было... Даже странно...
И задом повернулся и к телефону.
Помертвел я... получил ликвидационные... за две недели вперед 105 и вышел.
И вот с тех пор без перерыва и хожу... и хожу. И ежели еще неделька так, думаю, то я на себя руки наложу!..

Комментарии. В. И. Лосев
Чаша жизни

Впервые – «Литературное приложение» к газете «Накануне». 1922. №33. 31 декабря. С подписью: «Михаил Булгаков». Перепечатано в «Новой вечерней газете» (Владивосток) (1923. 27 февраля).
Печатается по тексту «Литературного приложения» к «Накануне».