Михаил Афанасьевич Булгаков 
Псалом

Путевые заметки – 10

Псалом

Первоначально кажется, что это крыса царапается в дверь. Но слышен очень вежливый человеческий голос:
– Можно зайти?
– Можно, пожалуйте.
Поют дверные петли.
– Иди и садись на диван!
(От двери.) – А как я по паркету пойду?
– А ты тихонечко иди и не катайся. Ну‑с, что новенького?
– Нициво.
– Позвольте, а кто сегодня утром ревел в коридоре?
(Тягостная пауза.) – Я ревел.
– Почему?
– Меня мама наслепала.
– За что?
(Напряженнейшая пауза.) – Я Сурке ухо укусил.
– Однако.
– Мама говорит, Сурка – негодяй. Он дразнит меня, копейки поотнимал.
– Все равно, таких декретов нет, чтоб из‑за копеек уши людям кусать. Ты, выходит, глупый мальчик.
(Обида.) – Я с тобой не возусь.
– И не надо.
(Пауза.) – Папа приедет, я ему сказу. (Пауза.) Он тебя застрелит.
– Ах, так. Ну, тогда я чай не буду делать. К чему? Раз меня застрелят...
– Нет, ты цай делай.
– А ты выпьешь со мной?
– С конфетами? Да?
– Непременно.
– Я выпью.
На корточках два человеческих тела – большое и маленькое. Музыкальным звоном кипит чайник, и конус жаркого света лежит на странице Джерома Джерома.
– Стихи‑то ты, наверное, забыл?
– Нет, не забыл.
– Ну, читай.
– Ку... Куплю я себе туфли...
– К фраку.
– К фраку и буду петь по ноцам...
– Псалом.
– Псалом... И заведу... себе собаку...
– Ни...
– Ни‑ци‑во‑о...
– Как‑нибудь проживем.
– Нибудь как. Пра‑зи‑ве‑ем.
– Вот именно. Чай закипит, выпьем. Проживем.
(Глубокий вздох.) – Пра‑зи‑ве‑ем.
Звон. Джером. Пар. Конус. Лоснится паркет.
– Ты одинокий.
Джером падает на паркет. Страница угасает.
(Пауза.) – Это кто же тебе говорил?
(Безмятежная ясность.) – Мама.
– Когда?
– Тебе пуговицу когда присивала. Присивала. Присивает, присивает и говорит Натаске...
– Тэк‑с. Погоди, погоди, не вертись, а то я тебя обварю... Ух!
– Горяций, ух!
– Конфету какую хочешь, такую и бери.
– Вот я эту больсую ходу.
– Подуй, подуй, и ногами не болтай.
(Женский голос за сценой.) – Славка!
Стучит дверь. Петли поют приятно.
– Опять он у вас. Славка, иди домой!
– Нет, нет, мы с ним чай пьем.
– Он же недавно пил.
(Тихая откровенность.) – Я... не пил.
– Вера Ивановна. Идите чай пить.
– Спасибо, я недавно...
– Идите, идите, я вас не пущу...
– Руки мокрые... белье я вешаю.
(Непрошеный заступник.) – Не смей мою маму тянуть.
– Ну, хорошо, не буду тянуть... Вера Ивановна, садитесь...
– Погодите, я белье повешу, тогда приду.
– Великолепно. Я не буду тушить керосинку.
– А ты, Славка, выпьешь, иди к себе. Спать. Он вам мешает.
– Я не месаю. Я не салю.
Петли поют неприятно. Конусы в разные стороны. Чайник безмолвен.
– Ты уже спать хочешь?
– Нет, я не хоцу. Ты мне сказку расскази.
– А у тебя уже глаза маленькие.
– Нет. Не маленькие. Расскази.
– Ну, иди сюда, ко мне. Голову клади. Так. Сказку? Какую же тебе сказку рассказать? А?
– Про мальчика, про того...
– Про мальчика? Это, брат, трудная сказка. Ну, для тебя так и быть.
Ну‑с, так вот, жил, стало быть, на свете мальчик. Да‑с. Маленький, лет так приблизительно четырех. В Москве. С мамой. И звали этого мальчика Славка.
– Угу... Как меня?
– ...Довольно красивый, но был он, к величайшему сожалению, драчун. И дрался он чем ни попало – кулаками, и ногами, и даже калошами. А однажды по лестнице девочку из восьмого номера, славная такая девочка, тихая, красавица, а он ее по морде книжкой ударил.
– Она сама дерется...
– Погоди. Это не о тебе речь идет.
– Другой Славка?
– Совершенно другой. На чем, бишь, я остановился? Да... Ну, натурально, пороли этого Славку каждый день, потому что нельзя же, в самом деле, драки позволять. А Славка все‑таки не унимался. И дошло дело до того, что в один прекрасный день Славка поссорился с Шуркой, тоже мальчик такой был, и, не долго думая, хвать его зубами за ухо, и пол‑уха как не бывало. Гвалт тут поднялся. Шурка орет. Славку порют, он тоже орет... Кой‑как приклеили Шуркино ухо синдетиконом. Славку, конечно, в угол поставили... И вдруг – звонок. И является совершенно неизвестный господин с огромной рыжей бородой и в синих очках и спрашивает басом: «А позвольте узнать, кто здесь будет Славка?» Славка отвечает: «Это я – Славка». «Ну, вот что, – говорит, – Славка, я – надзиратель за всеми драчунами, и придется мне тебя, уважаемый Славка, удалить из Москвы. В Туркестан». Видит Славка, дело плохо, и чистосердечно раскаялся. «Признаюсь, – говорит, – что дрался я и на лестнице играл в копейки, а маме бессовестно наврал – сказал, что не играл... Но больше этого не будет, потому что я начинаю новую жизнь». – «Ну, – говорит надзиратель, – это другое дело. Тогда тебе следует награда за чистосердечное твое раскаяние». И немедленно повел Славку в наградной раздаточный склад. И видит Славка, что там видимо‑невидимо разных вещей. Тут и воздушные шары, и автомобили, и аэропланы, и полосатые мячики, и велосипеды, и барабаны. И говорит надзиратель: «Выбирай, что твоя душа хочет». А вот что Славка выбрал, я и забыл...
(Сладкий, сонный бас.) – Велосипет!
– Да, да, вспомнил, – велосипед. И сел немедленно Славка на велосипед и покатил прямо на Кузнецкий мост. Катит и в рожок трубит, а публика стоит на тротуаре, удивляется: «Ну и замечательный же человек этот Славка. И как он под автомобиль не попадет?» А Славка сигналы дает и кричит извозчикам: «Право держи!» Извозчики летят, машины летят, Славка нажаривает, и идут солдаты и марш играют, так что в ушах звенит...
– Уже?..
Петли поют. Коридор. Дверь. Белые руки, обнаженные по локоть.
– Боже мой. Давайте, я его раздену.
– Приходите же. Я жду.
– Поздно...
– Нет, нет... И слышать не хочу...
– Ну, хорошо.
Конусы света. Начинает звенеть. Выше фитиль. Джером не нужен – лежит на полу. В слюдяном окне керосинки маленький, радостный ад. Буду петь по ночам псалом. Как‑нибудь проживем. Да, я одинокий. Псалом печален. Я не умею жить. Мучительнее всего в жизни – пуговицы. Они отваливаются, как будто отгнивают. Отлетела на жилете вчера одна. Сегодня одна на пиджаке и одна на брюках сзади. Я не умею жить с пуговицами, но я все вижу и все понимаю. Он не приедет. Он меня не застрелит. Она говорила тогда в коридоре Наташке: «Скоро вернется муж, и мы уедем в Петербург». Ничего он не вернется. Он не вернется, поверьте мне. Семь месяцев его нет, а три раза я видел случайно, как она плачет. Слезы, знаете ли, не скроешь. Но только он очень много потерял от того, что бросил эти белые, теплые руки. Это его дело, но я не понимаю, как же он мог Славку забыть...
Как радостно спели петли...
Конусов нет. В слюдяном окошке черная мгла. Давно замолк чайник.
Свет лампы тысячью маленьких глазков глядит сквозь реденький сатинет.
– Пальцы у вас замечательные. Вам бы пианисткой быть...
– Вот поеду в Петербург, опять буду играть...
– Вы не поедете в Петербург. У Славки на шее такие же завитки, как и у вас. А у меня тоска, знаете ли. Скучно так, чрезвычайно как‑то. Жить невозможно. Кругом пуговицы, пуговицы, пуго...
– Не целуйте меня... Не целуйте... Мне нужно уходить. Поздно...
– Вы не уйдете. Вы там начнете плакать. У вас есть эта привычка.
– Неправда. Я не плачу. Кто вам сказал?
– Я сам знаю. Я сам вижу. Вы будете плакать, а у меня тоска... тоска...
– Что я делаю... что вы делаете...
Конусов нет. Не светит лампа сквозь реденький сатинет. Мгла. Мгла.
Пуговиц нет. Я куплю Славке велосипед. Не куплю себе туфли к фраку, не буду петь по ночам псалом. Ничего, как‑нибудь проживем.

Комментарии. В. И. Лосев

Псалом

Впервые – Накануне. 1923. 23 сентября. С подписью: «М.Булгаков». Затем в сб.: Булгаков М. Трактат о жилище. М.; Л., 1926.
Печатается по тексту газеты «Накануне».

В дневнике писателя имеется несколько записей о рассказе «Псалом», которые мы приводим ниже. 19 октября 1923 г.: «Поздно вечером заходил к дядькам (речь идет о М. М. и Н. М. Покровских. – В. Л.). Они стали милее. Дядя Миша читал на днях мой последний рассказ „Псалом" (я ему дал) и расспрашивал меня сегодня, что я хотел сказать и т. д. У них уже больше внимания и понимания того, что я занимаюсь литературой». 6 ноября: «Сегодня, часов около пяти, я был у Лежнева, и он сообщил мне две важные вещи: во‑первых, о том, что мой рассказ „Псалом" (в „Накануне") великолепен, „как миниатюра" („я бы его напечатал"), и 2‑е, что „Накануне" всеми презираемо и ненавидимо. Это меня не страшит. Страшат меня мои 32 года и брошенные на медицину годы, болезни и слабость. У меня за ухом дурацкая опухоль... уже два раза оперированная. Из Киева писали начать рентгенотерапию. Теперь я боюсь злокачественного развития. Боюсь, что шалая, обидная, слепая болезнь прервет мою работу. Если не прервет, я сделаю лучше, чем „Псалом"... Не может быть, чтобы голос, тревожащий сейчас меня, не был вещим. Не может быть. Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем».
Представляют интерес воспоминания Т. Н. Лаппа, касающиеся рассказа «Псалом»: «...Кого только в нашей квартире не было... жил начальник милиции с женой, довольно веселой дамочкой... Муж ее часто бывал в командировке: сынишка ее забегал к нам...» (см.: Булгаков М. А. Собр. соч.: В 5 т. С. 725).